Народные придания о Лёне Бекулове - великом философе ...ского народа.
Публикуются в подарок им, слов мудрости жаждущим...

Лёня о себе и своём отце:
"Я бесстрашшный! И отец у меня был бесстрашшный!"

Лёня отметает логически-несостоятельный аргумент:
"Это так же абсурдно, как пятиуготельный треуготельник"

Лёня на курорте, отказывается перекусывать в забегаловках:
"Мы приехали отдыхать - нам надо есть горячее!"

Лёня не находит халвы к чаю:
"Проклятм детьм! Всю халву пожрал!"

Девушке лёгкого поведения, с которой Лёню свела служебная деятельность в давнишнюю бытность его майором КГБ:
"Ты распушшенная девчонка! Ты пропашшая!"

Лёня распекает младшего по званию:
"Так, шшас буду менять звёзды на лычки!"

Лёня взывает к человечеству, образумливая и урезонивая его:
"Люди! Что же вы делаете, добрые?!"

Лёне не понравилась улыбка, обращённая к нему:
"Чо ты улыбаешься, как будто я дурак, а ты - умный?!"

Зайдя к соседу по гаражу - майору милиции, который боялся Лёню, как только может мент бояться ГБ-иста - Лёня пропал минуты на три. Затем из гаража полетели какие-то инструменты, автозапчасти, тряпки, тюбики. Вслед за всем этим вышел Лёня, неся пригоршню патронов и плоскогубцы. "Вот, изъял!" - заявил он и, повернулся к трепещащему хозяину патронов: "Ваня, надо сдавать карабин!". Пока трясущийся и мертвенно-бледный Ваня топтался вокруг своего обличителя и судьи, уверяя, что никакого карабина у него нет, Лёня плоскогубцами вытаскивал пули из гильз, и вытряхивал порох  в дождевую бочку, повторяя на разные лады - с каждым разом всё более грозно и напористо: "Ваня, надо сдавать карабин!", "Карабин надо сдавать, Ваня!", "Надо, Ваня, карабин сдавать!", "Сдавать карабин надо, Ваня!" и т.д., а опорожнив последнюю гильзу и решительно отшвырнув плоскогубцы, чуть не заставил Ваню по-детски зарыдать испепеляющей фразой "Всё! Шшас будем закон Пифагора учить!"... Но потом смиловался и велел Ване за водкой ехать. Выпил и "о-райда-райда" станцевал.

Когда Лёня много выпивал, он шёл купаться на быструю и холодную горную речку, отчего быстро приходил в состояние бодрости и ясности ума. А как-то он отдыхал в Железноводске: грязи принимал, минеральные ванны, воду пил из источников. Здесь же его, возвращающегося вечером из ресторана, и арестовали менты. Лёня выпил довольно много, и поскольку горных рек в Железноводске нет и завершить ужин привычным ритуалом возможным не представлялось, пришлось идти в крайне нетрезвом виде через весь городишко. Вот его и загребли. К несчастью, служебного удостоверения у Лёни при себе не оказалось, а менты не поверили Лёне, когда он упомянул свои место работы и чин. Посадили Лёню в камеру, стали личность выяснять. А выяснили - испугались. Выпустили Лёню, стали извиняться, пылинки с него стряхивать, да чаем подчевать. Лёня простил их. Но не сразу... Сперва загнал в камеру, заставил разучить и двадцать раз во весь голос и целиком исполить "Шкары" (а что с них было взять: "о-райда-райда" эти уроды всё равно бы не осилили). А сам сидел и ухохатывался. Особенно, когда менты пели:

Сижу на нарах, блох ищу,
хамсу есть больше не хочу,
кошмары, ты понял, кошмары, ты понял, кошмары...".

С тех пор в Железноводске Лёню знали. Да и во всём Ставропольском Крае - знали. И чтили!

При виде панков Лёня осудил нравы современной молодёжи, заявив, что пострелял бы их всех, и прямо сейчас, окажись у него под рукой автомат. Заверил, что сгодилась бы и многозарядная винтовка.

Желая задать джигитам корм для размышлений, Лёня начал издалека, спросив их: "Что, значит, важнее: человек или трактор?". "Человек!" - ответили джигиты, крепко подумав.
Лёня ждал такого ответа. Тут он и воспарил: "Неправильно, значит! Трактор, значит!" И пояснил: "Трактор завели, и он работает без человека, а человек без трактора не может работать, значит!"..

Когда Лёню спросили, почему при вождении автомобиля он одновременно, без видимой на то надобности задействует все без исключения кнопки, педали и рычаги, он ответил:
"Надо ездить интенсивно!". Вот так он и жил...

Иногда вспоминая, что он заочно закончил филологический факультет (необходимо было высшее образование, а филфак требовал для этого наименьших усилий), Лёня говорил про себя: "Я - литератор!"

Лёня вспыливал быстро, но быстро и отходил. Однажды Лёня был в Москве, где люди хамоватые и неуважительные. В автобусе Лёне не уступил места какой-то говнюк лет двадцати. Сорвав его с сидения и прочитав ему короткую мораль об уважении к старшим, Лёня заключил на миролюбивой ноте, проворчав: "Я тебе морду набью, скотина!". Вскоре после этого эпизода другой сопляк задел Лёню плечом и, не извинившись, пошёл себе дальше. Вне себя от ярости, Лёня схватил его за грудки и заорал: "Клянусь матерью, я тебе сейчас харя поломаю!", и, тутже остыв, добавил: "Наверно!".

С Владимиром Высоцким Лёня познакомился на Кавказе: Высоцкий снимался в картине, а Лёня был на службе. Сказать, что Лёня испытывал к Высоцкому симпатию с самого начала было бы неправдой (несолидный какой-то: суетится много, да и ростом не вышел - всё в голос ушло). Зато потом, годы спустя, уже уйдя из органов, Лёня переменил своё мнение о поэте: включил его песни в свой слушательский репертуар (вторым по списку, сразу после "о-райда-райда"), бывал у него в Москве и даже собирался готовить в аксакалы.

С Карденом Лёня так до конца и не наладил отношений: заказал ему бурку и галифе, а Карден принял за шутку. Сколь ни широкой души человек, а этого Лёня ему простить не мог.

Поминали в компании добрым словом двух хороших людей. Каждый сидящий за столом по очереди выражал, не скупясь на высокопарные эпитеты, своё восхищение различными душевными качествами этих людей. Последнее слово - за Лёней. Придерживаясь мнения, что многословность немудра (потому-то и свойственна всё больше женщинам и людям несолидным, незрелым), Лёня с чувством сказал про восхваляемых: "Мяаагкие люди!", чем покорил всех за столом, хотя казалось, что дальше покорять было некуда. "Дальше некуда уже, а он - ещё!" было сказано Высоцким изначально именно про него. И неспроста!

Забыв обуться, вышел Лёня во двор в носках. Прохаживается. Стали джигиты гадать, какую глубокую мыль хотел Лёня до них этим донести. К вечеру сформулировали: "Носки - не совесть: постирать можно". Пошли к Лёне, похвалиться. Лёня поправил их, переменив фокус с носков на совесть. Получилось: "Совесть - не носки: испачкаешь, да не сменишь"... Вот так, по крупицам, и складывается народная мудрость, находящая отражение и в устном творчестве, и в письменном.